search
top

Екатерина Романова «12 класс» (Повесть). Глава 5. Год змеи

Глава 5. Год Змеи

Близится конец декабря. В последний четверг перед окончанием второй четверти школа празднует Новый год. Это давняя традиция, всё проходит по одному и тому же сценарию. Много надежд, ожиданий и планов на новогодний вечер. Уроки отменяются во всех классах, девчонки заранее и с большим воодушевлением готовят наряды, втайне друг от друга. Привезённые за неделю, а то и за две обновки ждут своего «Вау!» где — то под стопками белья в шкафах. В начальных классах девочки основное внимание уделяют бантам и колготкам, в средних — плетению на ночь косичек и лаку на ногтях, в старших — макияжу, чёлке и туфлям. Но главным новогодним сюрпризом во все двенадцать лет учёбы было и остаётся, конечно, платье.
У парней — старшеклассников другие задачи, точнее одна: за месяц начинается поставка алкоголя в стены интерната, его запрятывание и хранение. Контрабандные бутылки проносят в пакетах с одеждой, в рукавах курток и другими нехитрыми способами. Складируются напитки в разных местах, согласно пословице насчёт всех яиц и одной корзинки. Известные мне хранилища: сливные бачки сотого, огромные звуковые колонки в актовом зале, спортплощадка, за батареями, под лестницей и в подвале. За пару дней до дня «Х» завуч, пара воспитателей и физрук начинают обход в поисках жидких сокровищ. Что — то находят и реквизируют в свою пользу, никто не сознаётся в содеянном, и каждый Новый год под девизом «Трезвость старшеклассников плохой пример остальным» праздник проходит одинаково: без дебошей, но с весёлым пьяным дружелюбием, на которое учителя, будучи столь же навеселе, благоразумно закрывают глаза.
Мы с девчонками первый раз побаловались вином ещё в седьмом классе. Тогда в виде  большого одолжения отвязные выпускницы нам купили и протащили в спальню бутылку «Изабеллы». Разделив содержимое на восьмерых, мы чокались пластмассовыми стаканчиками для полоскания. Света не зажигали, чтобы не заметила ночная, разговаривали шёпотом, хихикали сдавленно — и не дождались даже намёка на опьянение. Но как в этом признаться? Да и с чем сравнивать? В этом искусственном оживлении мы отправлялись парочками в сто восемнадцатый, а там, повстречав своих старших подруг, пробовали затянуться, кажется, это были «L&M».
В восьмом классе нас с Иринкой постигло жестокое разочарование, когда Гарила и Свёкла — маленькая кругленькая розовощекая ночная с весьма властным характером — с позором прогнали нас с дискотеки: «Не доросли!» Недоросли, мы, лёжа в своей двенадцатой, около двух часов ночи слышали стук каблуков и смех девятиклассниц, проходящих по коридору в одну сторону, потом обратно. Как же мы их тогда ненавидели! Ведь разница всего в один год! Но мы с десяти вечера в кроватях, а они с выпускниками в два ночи будут пить чай!
Когда же мы, наконец, доросли до новогодней дискотеки, то весь праздник показался мне невероятно скучным. Нетрезвые пацаны выглядели глупо, шутки казались натянутыми и пошловатыми, взрывы смеха неестественно громкими, какими — то натужными, а общее настроение скрывалось — и угадывалось только за лицемерной улыбочкой: «Нам весело, потому что Новый год, а не потому, что мы выпили…»

В одиннадцатом же классе — в первый год директорства Нино — случился настоящий скандал. Никого не предупредив заранее, в двенадцать часов она выключила музыкальный центр в актовом зале, и приказала всем разойтись по спальням. 
— Я повторяю, — жёстко командовала она, — ученики школы поднимаются на третий этаж, а выпускники могут разъезжаться по домам либо в классах на втором этаже дождаться первой электрички.
Первоначальный шок, сменился всеобщим возмущением. Можно было посмеяться, но злость, звучащая в голосе такой до сих пор тихой и незаметной Нино, как — то не располагала к шуткам. Сказав «Не фиг!», мы толпой рванули в классы на запланированное после дискотеки чаепитие, громко обсуждая невозможность происходящего:
— Это нарушение всех традиций!
— Она не имеет права!
— Как директор — имеет, хотя это нечестно, ведь не предупредила заранее.
Голос Нино выделялся из общего гама:
— Всех, кто не подчинится, завтра ждёт исключение из школы!
— Вы несправедливы! — это возмущённый голос Лёнки.
Только она могла выкрикнуть такую фигню, да ещё с таким выражением,  будто ужаснее ничего не может быть. Дежурным воспитателям идея новой директрисы не понравилась, но пойти на прямой конфликт с начальством они оказались не готовы. Тогда — то физрук, Свёкла и завуч кинулись безуспешно увещевать то разъярённых учеников, то не менее злющую Нино. В какой — то момент всем стало понятно: разогнать нас — это для неё дело принципа. Ученики не сдавались:
— А что это вы нам указываете?!
— Праздник — общий: чем это вы лучше нас?!
— А сами — то праздновать ща пойдёте?!
— Что позволено Юпитеру, то не позволено быку! — вопила она в ответ.
Скандал завершился в классе некрасивой сценой: Нино схватила за волосы Ксеньку, самую безобидную из всех собравшихся, и попыталась протащить её до дверей. Вечер оказался безнадёжно испорчен. Большая часть учеников как — то незаметно скрылась на третьем. Хорошего бунта замутить всё равно бы не удалось, а сидеть за чаем на принцип с какой — то психопаткой было довольно глупо. Мы ушли, потешив самолюбие директора, а она сделала вид, что не заметила, как два часа спустя Свёкла потихоньку открыла двери третьего и второго этажа, и несколько девчонок из двенадцатого, моего одиннадцатого и десятого классов спустились к ребятам. В пять утра мы толпой вывалились из школьных ворот и больше получаса топали на станцию. В ту ночь она потеряла моё уважение, а две недели спустя, когда я не поддалась на уговоры завуча извиниться, и сама Антонина Иннокентьевна не по — доброму запомнила меня.
В этом году никаких сюрпризов не намечалось. Выпускники, оскорблённые прошлогодним скандалом, приехать отказались. Только Серж, Большая и Маленькая Светы, Децел и их одноклассники собирались быть.
В последние перед Новым годом выходные, будучи дома, я выкрасилась в золотую блондинку, выщипала и покрасила брови и ресницы в салоне, купила морковного цвета помаду — и стала выглядеть как малолетняя дорогая проститутка. Малолетняя — потому что наивный взгляд, милая улыбка и телесная хрупкость создавали впечатление, что мне не более шестнадцати. Проститутка — потому что блондинистость и помада вызывающе резко выделяли меня на общем бледном фоне. По пути в школу меня трижды попытались снять: дважды на Ярике и один раз в электричке. Ну а «дорогой» я себя сочла потому, что у меня белая кожа, здоровый румянец, и я не выгляжу уставшей, измотанной жизнью прожжённой девицей. Для завершения колоритного образа я купила плотно обтягивающую кофту с изображением змеи из серебряных квадратов и трапеций, джинсы с заниженной талией, клешёные книзу, также в серебряных и синих блёстках, с поясом из металлических колечек. Я не походила на ту, какой себя всегда знала, но старый образ мне уже порядком осточертел, а нет повода лучше  Нового года для перемен, пусть даже временных. 
Всегда приятно выглядеть на все сто! Я слишком самоуверенна, чтобы заподозрили во мне какую — либо слабость. В конце концов, на время праздников можно и нужно отбрасывать все переживания и сомнения. Не можешь сейчас решить проблему — отложи её, пока она не найдёт собственного решения. Рассуждение в духе известной нахалки — Скарлетт О;Хара. Ну или пока не поумнеешь настолько, чтобы увидеть и понять то, чего не видела и не понимала раньше. Я готова напиться, танцевать до утра, а главное — ни о чём не думать. Мысль о приезде Серёжки меня совсем не вдохновляла. Понимание того, что ему безразлично, кого обхаживать, сработало лучше всех самоуговоров и убеждений подруг на тему, что мы не созданы друг для друга. Одеваться буду я не для него! Он не так уж умен, как я считала раньше, он эгоистичен и неблагороден! Талантлив, без сомненья, но интеллект… Впрочем, зачем ему интеллект? Девчонки и так за ним бегают табунами. Одним словом, скотина!
Узнай Р.А. меня сегодняшней, наверное, он не одобрил бы. Ну и пусть! Кто он такой, чтобы поучать и, тем более, осуждать меня?! Он потерял на это право, так неожиданно закончив нашу дружбу. Он, конечно, больше чем друг, он мой учитель. В течение нескольких последних лет его мнение я считала важным, и теперь вроде как было нечестно отмахиваться. Отмахиваться от чего?  От собственных мыслей о человеке, которому даже в голову не может придти, о чём я тут спорю перед  зеркалом. Почему я вообще о нём вспомнила? Р.А. всё поломал, и без каких — либо объяснений. Кому мне теперь звонить, с кем разговаривать? Зачем ставить меня в неудобное положение и притом не бросить даже намёка на дальнейшее развитие отношений? Это эгоизм, в конце концов! Сволочь он — и всё! И Вовка тоже гад последний! Любовь, понимаешь ли, у него!..
Часть меня, наблюдая со стороны, понимала: приняв решение не думать и особо не заморачиваться насчёт собственных поступков сегодня, моё сознание взбивает эмоции, как пуховую подушку, чтоб навязчивые мысли не скапливались в закоулках и не мешали развлекаться. Мне представилась помпа, перегоняющая воду из аккуратно стоящих рядком бутылочек в полноводный поток. Потом, можно будет вернуть всё на круги своя, успокоить стихию чувств, расфасовав её по бутылочкам умозаключений и решений. А сейчас получилась рассредоточенная злость, не направленная ни на кого конкретно и не дающая остановиться и задуматься. Но не этого ли я добиваюсь?
День обещает быть насыщенным. Утренняя ёлка для мелких, вечернее представление для старшеклассников и «дискач». Наряд подождёт, а пока, стоя перед зеркалом в четырнадцатой, я заканчиваю подготовку к утреннику. Напялила костюм Слякоти: бесформенная болотного цвета юбка, жилетка чуть ли не до колен, серая широкая футболка, белые кеды, шарф и кепка. Настоящая Слякоть! А Бабой — Ягой буду позже.
В спальню заходят Лёнка с Надюшкой. Они не то чтобы полные противоположности друг другу, но в них гораздо меньше общего между собой, чем по отдельности с каждой из обитателей четырнадцатой.
Лёна — альбинос со сдобной фигурой, спелыми губами и будто нарисованными круглыми розовыми щёчками. Всё, что делает или говорит Лёна, значимо и наполнено непоколебимой уверенностью. Она часто ошибается, но это уже не имеет значения. Однажды мы ездили на несколько дней в Москву, участвовали в конкурсе «Молодежь и знание», и там было несколько сборных команд из массовых школ. И одна девчонка всё пыталась поближе познакомиться с такими чудными слепыми ребятами — уж не знаю, чего в этом было больше,  любопытства или жалости. Она просто очаровалась Лёнкой. Той ничего не пришлось делать или говорить, чтобы поклонница всё время таскалась за нами неотвязным хвостом. И духи — то у Алёны самые вкусные, и волосы самые чудесные, а как модно и оригинально было сделать такое мелирование ресниц!.. На самом деле с момента покраски белых от природы Лёнкиных ресниц прошло уже недели две, они начали облезать и выглядели рябыми: где — то серенькие, где — то чёрненькие, а местами уже и беленькие.
Надюшка совсем другая: не жгучая брюнетка, но её волосы признавались в нашей компании самыми тёмно — русыми. Всё, что бы она ни делала или ни говорила, выглядит робким и вопросительным. Она как слепой котёнок с большими серыми глазами, которые постоянно куда — то смотрят, но ничего не видят. У неё тот же процент зрения, как и у меня, но пользоваться им она не научилась. Надюшка тихая и молчаливая, и, может, от этого каждое её слово, хоть и высказанное неуверенно, попадает в самую точку. С Лёнкой Надюшка отнюдь не лёд и пламень, дуэли им не грозят. Они вместе идут на завтрак, спокойно возвращаются и тихо беседуют. Им всегда есть о чём поговорить, и я, если честно, завидую их дружбе. Вообще с Надюшкой легко найти общий язык, она такая уравновешенная. Молча слушает, иногда задает уточняющие вопросы, и ты, счастлива, что можешь заинтересовать эту скромную девушку, и потому говоришь и говоришь, не переставая. Не удивительно, что, не будучи сплетницей, она сколько секретов знает! В начальных классах Надюшка училась в массовой школе, зрение резко начало падать и, когда врачи развели руками, мол, это не лечится, родители перевели её в интернат, чтобы сохранить хотя бы оставшиеся крохи. В шараге все знают друг о друге всё: классы маленькие, событий происходит мало, так что появление каждого нового ученика или учителя становится, в некотором смысле, событием года. В первый же день поступления в интернат Надюшка поразила всех тремя куклами Барби: она не жадничала, и хороший приём ей был обеспечен.
—  О, ты уже готова? — Лёна заперла дверь на ключ. — Зря, кстати, на завтрак не пошла: в честь праздника выдали йогурт. — Она шмякнула баночку с дефицитом на стол и принялась за собственный костюм. — Учти, Слякоть, я таскать еду для тебя больше не буду. Потрудись вовремя вставать и ходить в столовку.
—  Снегурочке пора растаять! — мерзким голосом загундосила я и уже нормальным добавила: — Чего, Лён, не в духе?
Она не ответила, резко вздохнув, как будто собиралась крепко выругаться, бросила бело — голубой наряд Снегурочки на постель и полезла в тумбочку.
— Белые нитки есть?
После недолгой тишины Лёна встала и направилась к выходу.
— Лёнчик, — тихо окликнула я, — спасибо!
Дверью она не хлопнула…
Я взялась за йогурт. Плохое настроение? Бывает. Мне почти всё равно. Такие перепады — от дикой восторженности до почти не контролируемой агрессии — явление для Лёнки обычное. Иногда я думаю об этом и гадаю о причинах. Лёнка искренна в своих чувствах, и подначивать или утешать её сейчас — сто процентов нарваться на грубость. Очень короткое время спустя — не объясняясь, не извиняясь — внимательная Лёна окружит меня и Надюшку чуть ли не материнской заботой. Раньше я принимала вспышки её гнева на свой счёт и ужасно расстраивалась. Но, видимо, это естественно для столь замкнутого образа жизни, какое мы вынуждены влачить в стенах нашей школы. Просто однажды без какой — либо объективной причины твой лучший друг начинает на дух не переносить тебя, избегать, резко отвечать на вопросы или уходит на прогулку, не позвав тебя с собой. А затем всё возвращается на круги своя. На естественный же вопрос, мол, что с тобой случилось — пожимание плеч и непонимающая улыбка. И Лёна ещё отходчивая: её взрывы краткосрочны и обычно вызваны простым неудачным стечением обстоятельств.
А вот Иринка совсем другое дело: её отчуждённость, скорее всего, тоже вызывается случайными обстоятельствами, но может длиться месяцами. Иногда мне кажется, что её желание снова дружить напрямую связано с замаячившей на горизонте контрольной или самостоятельной работой.
Случается ещё и массовый психоз, когда трое или четверо начинают дружно беситься из — за одного человека. Самым частым изгоем бывает Ксенька. Ну её просто не за что любить: часами торчит у зеркала, а это отличный повод для насмешек — она о — о — оч — ч — чень, ну очень долго кушает, а ждать её никому не охота — она никогда не делится своими продуктами, но на равных угощается нашими, ну а по законам общежития — это точно ни в какие рамки. Пару раз мишенью для общей неприязни была и я сама. Мерзкое ощущение! Я, конечно, личность прекрасная во всех отношениях, просто Лёнке в какой — то момент надоело одной мыть заварочный чайник. Она попыталась ввести очерёдность, и на мне эта система дала сбой. Из лучших побуждений я пару раз попыталась это сделать, и мы лишились двух заварников. После я просила кого — нибудь выполнить сию непосильную задачу за меня.
А потом случилась история с пылесосом… Лёнка в день уборки разделила ковёр в спальне на шесть квадратов и предложила каждой отдраить свою часть. Легко сказать! Я даже не представляла, как пользоваться этой противно ревущей штукенцией, а спрашивать у самодовольно ждущих моего часа позора девчонок — больно надо! Когда все свои части отдраили, я вышла в коридор, позвала первого встречного, — им оказался пацан из восьмого или девятого класса, не помню, как зовут, — спросила, умеет ли он пылесосить, и поздравила с выпавшим на его долю партийным заданием. Вот девчонки злились! А я собираюсь быть честной и последовательной в своих неумениях. Я их не скрываю. И если кому — то хочется тратить свои переживания на то, чего нельзя изменить, это его личное бессмысленное занятие, я в нём участвовать не собираюсь.
Йогурт быстро кончился, зато дремавший до сего времени аппетит вдруг  проснулся. Что бы сжевать? Запас домашних гостинцев поделён и съеден ещё во вторник…
— Нет, что бы ещё проглотить? — уже вслух повторила я.
— У меня, кажется, осталось яблоко и мандарины, будешь? — отозвалась Надюшка.
— Друзья познаются в беде. Давай!
В комнату подтянулись девчонки: четырнадцатая в полном составе. Ирка поставила чайник и, не обращая внимания на пасмурное настроение девчонок из одиннадцатой, весело болтала:
— Бабцы, я договорилась с ребятами: после детской ёлки мы сходим в магаз, затаримся. Список закупок у меня есть. У кого — нибудь возникли дополнительные пожелания? Может, презики кому? Новый год, Новый год, Новый год пришёл к нам снова! — пропела она. — А кофе, между прочим, кончается! Сейчас купить или уже после каникул? Кому наливать? Ну что же вы, девчонки, девчонки, девчонки?!
Ника не выдержала и подхватила:
— Короткие халаты, штанишки, юбчонки!
— О, я, кстати, видела Николавну. Она ждёт, Марин, тебя и Лёну в актовом через полчаса, в костюмах. Итак, скинулись все, кроме Ксюхи! Ксенька, давай гони баблосы!
— Я не смогу, — после некоторой паузы тихо сказала Ксюха.
Это не оказалось новостью, и как ни в чём не бывало Ирка продолжила:
— Тогда надо сокращать список. Чего не брать?
— Чур, тортиков не убавлять! — подала голос я.
— Газировка тоже нужна, а то запивки не хватит, — рассудила Ника.
Лёна, наконец, закончила колдовать над одеянием Снегурочки и подняла голову:
— Во — первых, пока забудь о кофе. А во — вторых, по сколько килограмм мандаринов и бананов у тебя записано?..
Они с Иркой, как два главных хозяйственника четырнадцатой, углубились в минусование продуктов и корректировку списка к вечернему празднованию. А я отправилась в сто восемнадцатый сполоснуть чашку.
— Раз, два — дурная голова! Три, четыре — улыбайтесь шире… 
Представление идёт без осложнений. Я — по сценарию — воплю, размахиваю руками, кружусь и приседаю. Малышня с огромными разноцветными бантами радостно хлопает и топочет. Я, мерзкая Слякоть, всеми силами пытаюсь испортить новый год ребятне, прячу мешок с подарками, подговариваю разбойников напасть на Снегурочку, пакость уже на мази, но тут неожиданно появляется Дед Мороз и всех спасает. Он приводит с собой вьюгу и метель, танец снежинок, и  — упс!  — от слякоти и мокрого места не остаётся! Все довольны, и Антон Александрович, встав рядом с ёлкой, жмёт кнопки баяна. Взявшись за руки, ребята всех классов с учителями о бразуют три огромных круга и, хохоча, путая и забывая слова, мы горланим «В одной квартире жили котёнок и щенок», ведём хороводы. У всех праздничное настроение, обиды и недопонимания забыты — на время. Ирка и Ника бегают и увешивают всех мишурой. Когда же утренник подходит к концу, Антон Александровича с баяном сменяет исполнение сборника детских песен, льющееся из колонок.
Мы разбредаемся по классам, где воспитатели уже получили наши  подарки — коробки с конфетами, которые мы разложим вечером на столы в целях уменьшения праздничных расходов. Раскрыв синюю картонную коробку, я выбираю шоколадки с вафельной начинкой, оставляю для себя отдельную маленькую радость. Время обеда, а до «старшей» ёлки еще пять часов. Чем бы заняться? Выхожу из класса и слоняюсь от четырнадцатой до четвёртой, снова спускаюсь на второй, прохожу коридор насквозь и бреду по первому.
— Кого я вижу! Никак Слякоть Сергеевна!
Это Серж и Децел приехали. Бросаюсь с объятьями. Серёжка подхватывает меня и кружит. Вот произойди такая встреча полгода назад, я бы млела от счастья. А сейчас исключительно показуха. Хотя полгода назад я бы и не решилась столь бурно проявлять эмоции.
— Твоего Дед Мороза не хватает! В этом году им был Горный. А вы ща куда?
— Идём с нами, в музыкальном классе столы накрыли.
— К чёрту обед! Вот и мне нашлось занятие.
Обнявшись, я посередине, Децел и Серж по бокам, мы подпеваем песенке, несущейся из актового зала: «Вот так так, вот так так, это наша ёлка…» Заваливаемся в музыкальный — он же, по совместительству, танцевальный ;  класс. Он огромен и пуст, одну стену полностью закрывают зеркала — высокие потолки и эхо. Сегодня в центре сдвинуты парты, покрытые белыми простынями вместо скатертей. Посуда из столовой и порезанные страницы Библии исполняют роль салфеток. Я никогда не придавала этому значения, пока Эстетик не выразил своего бурного возмущения: «Как вы вообще додумались разрезать страницы книг религиозного содержания?! Не имеет значения, верующие вы или нет, но соблюсти уважение к вере других просто обязаны!» В начале девяностых нас просвещало много разных религиозных организаций неправославного толка, они расширяли наш кругозор душеспасительными беседами и оставляли в качестве подарков огромное количество брайлевских книг с переложенными в духе инструкции по эксплуатации магнитофона историями Ветхого завета. Несколько лет никто к ним не прикасался. А когда в кризисные времена средств на наряды и украшения к праздникам брать стало неоткуда, всю литературу религиозного характера назвали макулатурой, и воспитанные советской культурой находчивые воспитатели стали потихоньку использовать белую (точки издалека не заметны) плотную бумагу в качестве салфеток, материала для снежинок. А еще из страниц получались большие крепкие буквы, которые очень удобно приклеивать на стены. «Мы в мире добрых людей» — надпись, посвященная приезду спонсоров. «Учитель есть Бог мудрости» — ко Дню учителя. И так далее.
Мне быстро находится свободное место между Николавной и Большой Светой. Выпускники в центре внимания. А я отодвигаю импровизированную салфетку, стараясь не запачкать пусть и чужие мне слова. Говорить не обязательно и, поблагодарив Светку за наполненную тарелку — пара бутербродов с колбасой, один с сыром, пара мандаринов и банан, стакан газировки и конфеты из подарков, — я принимаюсь за еду и слушаю.
— Родной дом! — восклицает Аня (тоже из выпускников). — Я вернулась в родной дом! Вот кто бы что ни говорил, но наша школа самая лучшая на свете!
— Ребята, вот вы ушли, — голос Николавны с трогательными интонациями, — остаётся Маринка и класс Лёнки, и всё! Выступать будет не с кем! Сколько мы с вами ездили! Какие концерты давали!
— О! А помните, как в доме ветеранов выступали на День Победы? Андрюха тогда заболел, а ему песню петь.
— Точно! Он тогда почти всё проговорил хриплым голосом, а ветеранам понравилось!
— А как потом в автобусе зажигали!
И, не договариваясь, мы дружно грянули: «Крепче за баранку держись, Юрь Петрович!»
Минут двадцать ещё продолжаются общие воспоминания и восклицательные фразы в никуда, а потом разговор приобретает более осмысленный характер и раскалывается на отдельные беседы.
— Серёж, ну расскажи, как учёба?
— Нормально, Галин Николаевна. Сейчас первая сессия, зачёты я все уже сдал, а экзамены в январе. По двум у меня уже автоматы.
— А как к тебе одноклассники относятся?
— Одногруппники, — поправляет студент Серёжа, — нормально. Ведь тут главное, как ты себя сам поставишь. Я отвечаю не хуже других и не реже.
— Ты всегда был умным мальчишкой. Я в тебе и не сомневалась.
— Хотя с материалами трудно, — продолжает умный мальчишка, — по Брайлю или озвученных книг почти нет. Но часто к семинарам мы готовимся парами, мне помогают прочитать ребята, а я делаю доклады за двоих. Вот такая взаимовыручка.
— Молодец! А преподаватели как?
— С уважением. Главное учиться на уровне с другими. Не показывать, что тебе нужны особые условия или что ты чего — то не можешь.
— И кем ты в конце концов сможешь работать?
— Детским психологом.
Серж вроде ответил на все вопросы, но мне показалось, что он чего — то не договаривает. Уж слишком тщательно он подбирал слова, рассказывал не с обычной лёгкостью и шуточками, а как — то серьёзно, что ли. Я попыталась придумать свой вопрос, который поможет раскрыть его недомолвки, но зацепиться не за что, а продолжишь череду общих вопросов — и получишь такие же общие ответы. Но, может, знакомые мне прошлогодние выпускники действительно повзрослели? И мне не понять их, пока я сама не выйду за стены интерната и не попробую на вкус то, с чем им пришлось столкнуться?
— Я, кстати, согласна с Серёжкой, — втягивается в беседу Анька. — Главное проявлять активность, не замыкаться в себе! В психологии…
— Ой, а мне всегда казалось, что на психолога идут те, кто не может решить свои личные внутренние проблемы самостоятельно и думает, будто там помогут, — ляпаю неожиданно для себя.
Народ несколько прибалдело молчит, а потом Светка обиженно говорит:
— Из наших четверо учатся на психологов.
— Упс! Ну ладно, — пытаюсь исправиться, — а как ваши одногруппники? Народ закомплексованный?
Но тему не подхватывают, и после некоторой заминки разговор возвращается на круги своя. Воспоминания, забавные истории. И почему мне кажется всё таким неестественным, ненастоящим? Ведь Серж, Анька — весь их класс — наконец — то закончили школу, новая захватывающая жизнь должна бить ключом, почему они не говорят об этом без умолку? У меня ощущение, будто никого, абсолютно никого не привлекает тема свободы, открывшейся для них теперь. Неужели через полгода после поступления я так же вежливо и сухо буду отвечать, мол, всё нормально, учиться интересно, стараюсь, получается… А сама буду цепляться за память о днях своего былого благополучия. Если то, что сейчас в интернате, есть благополучие, то как же им хреново там! Но, может, это опять мои домыслы, не имеющие ничего общего с действительностью? Вопросы, вопросы.
— Марин, — Анин голос неожиданно вырвал меня на поверхность дружных воспоминаний, — а как дела у Р.А.? Вы ещё созваниваетесь?
— Ну да, иногда бывает. Всё в норме, в январе, кажется, статья его выходит.
— А ведь это благодаря Эстетику оказалось столько желающих пойти на психолога, — смеясь, призналась Аня. — Он у нас вёл факультатив по психологии, а историю преподавал на уроках.
— А у нас начал с эстетики, — продолжаю перечень разносторонних талантов Р.А. я. — Вот не думаю, что хоть кто — нибудь по его заветам станет читать Софокла в оригинале.
— Ваш Эстетик никогда не ходил на общие праздники, — с некоторой ноткой обиды включилась Николавна. — Когда я попыталась вытащить вас, — кивок в сторону выпускников, — он с таким возмущением мне сказал, что не считает возможным позволять будущим выпускникам тратить драгоценное время на подготовку бесполезных утренников.
Представив на миг голосистую Галин Николаевну рядом с интеллигентным, вежливым Р.А. и как меркнет весь её запал перед его несокрушимым спокойствием, я рассмеялась:
— Это в его духе! — Николавна напряглась, блин, опять я не в тему! — Ну, не обижайтесь, — толкаю её локтем в бок, — он со всеми такой.
— Назвать спонсорский концерт детским утренником! Мне никогда не нравился ваш Эстетик.
— А помните, как пародию на «старшей» ёлке на него делали? Это, наверное, единственный праздник, который он посетил.
Я помню, но говорить об этом — значит показать, что он меня интересует. Р.А. повторил по окончании представления слова Николая Первого, сказанные после просмотра «Ревизора», что, мол, ему досталось больше всех. Но он и до этого приходил. Например: на день чтецов, где я читала письмо Татьяны. Был впечатлён и до сих пор вспоминает иногда.
— А Светланка изображала Тамар Максимовну. Маринка, колись, кого сегодня изображать будете?
— Наш класс не славится пародиями.
— А правда, что вы даже Тоху задействовали?
— И Тоху, и Ксеньку, и даже Мишку.
— На это стоит посмотреть! А ты как обычно?
— Баба — Яга!
— Ну ты Баба — Яга! — хрипит Кощей.
— Ну Баба! — гордо восклицаю я.
— Костяная нога, — продолжает Санёк.
На нём чёрные джинсы и рубашка, а из листов всё тех же пресловутых страниц Библии вырезаны череп и кости, которые Гарила прицепила булавками к одежде. Я внимательно начинаю рассматривать выставленную из — под приподнятой юбки свою ножку.
— Значит, твоего сына должны звать Костей! — заканчивает свою мысль он.
— А тебя как зовут, девочка? — подхожу я к дочке Кощея. — Совсем запугал маленькую! Сколько тебе лет? 
Щёлкаю пальцами перед круглыми непонимающими глазами Ирки, исполняющей роль Кощейки:
— Она у тебя того, туповата малость?
— Сама ты!
— Прости, прости, я нечаянно!
— А за нечаянно, знаешь, бьют отчаянно! — не успевает он размахнуться, как я брякаюсь всем телом об пол — чёрт, не рассчитала, локтем ушиблась! — и, стуча головой о жёлтые доски, начинаю отчаянно рыдать. Изображаем войну титанов.
— Костя, — ору я, — атакуй её!
Тоха подбегает к Ирке и нежно обнимает.
— Я сдаюсь, — воркует она.
А Тоха, довольный собой, улыбается в зал, — пауза, и я в очередной раз понимаю раньше, чем зрители, что слова снова забыты.
— Мам, я атаковал, — цежу, не разжимая губ.
  — Я атаковал, она сдаётся! — гаркает мой смышленый сын. Народ смеётся.
Сценарий Лёна нашла в одной из книжек Галин Николаевны. Вечерами в четырнадцатой мы втроем — я, Лёнка и Надюшка — переделали сюжет почти до неузнаваемости, вставили дополнительные роли для всех желающих выступить и наделили двусмысленностями некоторые сценки.
Обнявшись, Ирка с Антоном чешут за занавес. Им срочно надо переодеться в подобающие королю и королеве костюмы. Минут пять мы с Сашкой тянем время, к нам присоединяется Ника, которая пытается решить наш спор стишками:
— Наша Маша громко плачет, уронила в речку мячик, тише, Машенька, не плачь…
Кощей: — Это ведь соседский мяч!
— Нет, неправильно! — топочет гриндерсами Ника. — Тише, Машенька, не плачь…
Я: — Украдёшь получше мяч.
Зал подключается со своими вариантами:
— Кому нужен сдутый мяч!
— Он упал в лужу, а не в речку! — рифму уже подбирать никто не хочет, — Машке сейчас нет дела до мяча, она с Костей!
И лишь кто — то из воспитателей начальных классов даёт правильный ответ.
За неимением барабанов, Лёнка, спрятавшись за занавесом, хлопает в ладоши и громко и торжественно произносит «бам, бам, бам» — двенадцать раз. Под музыку вылетают король и королева, которым Лёнка помогала одеваться. Прыгают на импровизированный трон из двух стульев, накрытых жёлтой — зрители сами должны понять, что золотой — шторой. С Тохи сваливается корона, и не успели отзвучать последние аккорды, как он ныряет за спинку трона, хватает драгоценность и водружает на голову. Ирка сдавленно хихикает. Одним мановением руки Ника, бывшая до сих пор дедом Ти Хто Пихто, развязывает халат и превращается в фею. На ней чьё — то свадебное платье и огромные чёрные боты. Концовка близится, и моя активная роль уже закончилась, встаю за троном и подсказываю слова почти всем.
— Четыре строчки Пронькина, дура, и то запомнить не могла! — и дальше шёпотом: — Тоха, твоя очередь, вставай.
— Маринка, — так же шепчет он, — я ширинку застегнуть не успел. Может, сидя?
Безуспешно пытаясь скрыть улыбочку, быстро отвечаю:
— Встаёшь и обходишь трон, когда спиной к залу…
Он понимает и, жестикулируя одной рукой в такт словам, выходит из неудобного положения. Надюшка в роли Снегурочки выводит Дед Мороза Вовку, последние стихи с поздравлениями, и на сегодня с выступлениями всё! Скорее в джинсы! Скинуть платки и бесформенные тряпки! Хочу танцевать!
Не знаю уж, кто убирает стулья в актовом после спектакля, но через час всё готово для дискотеки. Музыку включают около девяти, русская и иностранная попса грохочет из колонок так, что и на третьем слышно, цветные фонарики прыгают по стенам и тёмным окнам. Из старших пока никого, а детвора класса до шестого скачет посреди зала, им скоро баиньки, и тогда наш черёд. Пока девчонки возятся с укладками — у меня — то волосы короткие, с утра подняла челку, и всё ОК, — иду к пацанам в шестую, а потом и в четвёртую поздравить с удачным выступлением. Стучу. Шуршанье, звяканье, я улыбаюсь и говорю:
— Это я!
— Одна?
— Ага, — захожу и, помахивая у носа рукой, советую открыть окошко и проветрить. — Чё хоть пьёте? Чем закусываете?
— Коньячок, — Шурик поднимая бутылку, — давай с нами? Из закуси печенья и яблоко.
— А давайте! — подумать только, сама демократичность, своя в доску. — С новым годом! И пускай Змея одарит нас своей мудростью и не тронет своим жалом!
— Молодец, Маринка!
Чокаемся и пьём. Бр — р — р, гадость! — но я не произношу этого вслух.
— Я только поздравить с выступлением зашла и на дискач позвать. Шурик, ты когда?
— Ща с пацанами ещё посидим, и приду.
На самом деле любителей попрыгать под музыку не так много. Из нашего класса постоянными участниками всех дискотек всегда были Ирка и Шурик, я по настроению — и это из восьми человек. Из класса девчонок Ксенька и Ника, остальные постольку — поскольку. Из незрячих вообще никто никогда не танцевал. Бывали случаи, когда тот же Вовка в компании Тохи приходил посидеть, дожидался медляка и потом просил того, кто под рукой на данный момент, подвести к интересующей девчонке. А она ведь и отказать может (это я о себе, конечно) или именно в этот момент выйти из зала, и какое удовольствие так сидеть? А как он сам пойдёт и тем более кого пригласит на танец, когда музыка так орёт, что, крича друг другу в уши, ничего не услышишь. Быть беспомощным и ждать, пока по чьей — нибудь доброй воле ты наконец — то сможешь выйти на свободу… Не фонтан! И это Вовка, который всегда делает, что и как захочет. Не знаю, какой такой магией или силой он обладает, но его слушаются. Может, потому, что он был зрячим? Когда он пришёл в седьмом классе, долго смотрел на нас, на порядки школы как на толпу дебилов с дебильными правилами, этак свысока. Для него наша жизнь в интернате не была нормальной, и это его удивляло. Чёрт возьми, даже меня зацепило! Ведь если человек ведёт себя столь отлично от других и всячески пытается подчеркнуть разницу между собой прекрасным и остальными, у него должны быть на это какие — то основания. Вова желал — и его вели. Другие же, как Оленька из нашего или Пронькина из одиннадцатого, вообще не имели шанса быть приглашёнными. Да мне почему — то кажется, что и без партнёра они не смогли бы танцевать.
Я двигаю бёдрами, в такт притопываю, иногда, чтобы обратить внимание на свою фигуру, поднимаю руки и кружусь. А откуда им знать, как двигаться? Если мне нравится, как что — то новое изображают Ирка или Ксенька, я повторяю. Если не понимаю, то подхожу и жестами прошу повторить. Девчонки, в свою очередь, берут новые движения из всяких там клипов. А на кого посмотрит Оленька? Да и кто по своей воле захочет ей что — либо объяснять! Она как надует щёки, как засопит, ну её на фиг! Вся лояльность сразу испаряется.
Но сегодня в зале просто толпа. Привыкнув к темноте, выхожу в центр отплясывающих под «Руки вверх» ребят. Узнаю Сержа, Аньку и ещё нескольких человек по одежде и характерным движениям. Присоединяюсь к ним.
— Только что девчонкам надо… — занудствует солист.
За аппаратурой Андрюха и Поляк из выпускников, резко убавляют звук и в микрофон вопрошают:
— Так что же вам, девчонки, надо?
И неожиданно громкий голос Ирки:
  — Сексу нам надо, большого и чистого!
Дружное «Га — га — га!» — и снова музыка на всю мощь. Сколько проходит времени? Час, два… Народ топчется, кто во что горазд.
— Супер! — визжит мне в ухо Ирка. — Новый год супер! Ты супер! Всё супер! Пойдём выпьем?
Она хватает меня за руку и тащит на сцену. Там, спрятанные за тяжёлыми шторами, в крутящихся креслах сидят ребята. Из — под аппаратуры Поляк достаёт…
— А что это? — ору я.
И Поляк отвечает:
— Аперитив для девочек, водяра для мальчиков.
— Мне чё покрепче, — требует Ирка.
Мы выпили. В таком шуме звяканье стаканов не слышно. Ирка ведёт меня обратно в общий зал. В мельтешении цветных пятен не то что ступеньки со сцены, человека не увидишь в метре от себя. Но в паузе между двумя песнями слышу окликающего нас Шурика. Бросаю Иркину руку и с восторженным визгом подбегаю к краю сцены и — «О! Король и шут!» — залезаю на спину нашего Шурика. Мелькнула у меня мысль, что я, не рассчитав, попросту грохнусь с края, но это к вопросу о доверии. Я была уверена, что он меня подхватит. Не зная слов, мы подпеваем. Шурик пытается кружить и в такт двигать ногами, а я грудью, плечами и одной рукой, второй, стараясь не задушить, обнимаю и держусь. Песня заканчивается, и мы валимся на стулья. С меня льёт пот, с него тоже.
Следующая песня в стиле хеви метал. Зал редеет: кто в туалет, кто посидеть, кто выпить. Бутылки с газировкой в углу на парте при входе для всех желающих. В центре зала человек пять. Раздвинув ноги шире плеч, согнув одну в колене и наклонив корпус к ней, они трясут башкой в бешеном ритме. Руки согнуты в локте, и прежде чем поинтересоваться у кого — нибудь, что это может означать — крайнюю озабоченность, возбуждение или чувства к окружающим, я вдруг понимаю, что, наверное, они воображают гитару в руках, а судорожное подёргивание ниже живота — битьё по струнам.
— Бумс, бумс, бумс… — они хоть другие движения будут делать? — бумс, бумс, бумс… — и как у них голова не отваливается? — бумс, бумс, бумс… — ну сколько можно?!
Я не выдерживаю, вскакиваю и несусь в центр импровизированного круга. Встаю между парнями, здесь Серж, Поляк, других не узнаю. Расставляю ноги пошире и начинаю отчаянно трясти башкой. Насколько я поняла, чем ниже ты её опускаешь, тем круче. Я волосами и до пола достать могу. Но в какой — то момент у меня начинает кружиться голова, я судорожно пытаюсь поймать ускользающее равновесие, хотя упрямство не позволяет мне так быстро сдаться. Неужели они не понимают, как глупо это выглядит? Пусть на меня посмотрят. Хотя так трясти несчастной головой — ничего не заметишь! А меня они, интересно, тоже не заметили? Всё, ща так и грохнусь башкой вниз! Песня наконец заканчивается.
Медляк, и Серж делает единственный шаг, приглашает на танец. Падаю на него, и, пот к поту, мы прилепляемся на несколько минут друг к другу.
— Ты круто танцуешь метал — хрипло говорит он мне в самое ухо.
— Еле на ногах стою, — смеюсь я. — Вы долго тренировались, чтоб всю песню выдержать?
Музыка плывёт, и зал кружится — ха — ха, не от любви! Просто коньяк, аперитив и ещё какая — то намешенная внутри меня гадость начали свои пляски. Ближе к двенадцати медлячки всё чаще. Меня ведут, и я иду, пьём, и снова прыжки и подскоки. Несколько песен из репертуара нашего кружка во главе с Наташей Королёвой, и мы с девчонками синхронно поднимаем колени и вскидываем руки, приседаем и ржём как ненормальные. Кажется, мне надо выйти…
Бреду приблизительно в сторону выхода, в кого — то врезаюсь, на запах и ощупь — Вовка.
— Белый танец, — бормочу я, и тут же обнимаю его за шею. Он не сопротивляется, мы молча танцуем, и мне становится грустно, грустно, что мы не говорили, не встречались, с октября. Ну вот, ещё пьяных слёз не хватало. Мелодия заканчивается, и я, не говоря ни слова, мчусь в сто восемнадцатый.
А там Ирка курит в окошко. На улице зима, а нам жарко. Высовываюсь по пояс, и становится немного легче.
— Не ожидала от тебя! Как вскочит, как выскочит, как отпляшет наша Маринкин! Металлистка, оказывается!
Беру сигарету у Ирки и дымлю на фонарь. Свет яркий, свет мутный. Дым рассеивается — снова яркий. «Пуф — ф — ф», — мутный. Ирка забралась на толчок. А меня неожиданно замутило. Надо не на фонарь смотреть. А куда? Небо черным — черно, я только иногда могу увидеть полную луну, звёзды — никогда. На бледно — сиреневом снегу чёрные дыры теней. Свет фонаря — единственная доступная мне конкретика. Мутный, мутный, мутноватый. Меня резко выворачивает за окно, ещё, ещё. Ирка что — то продолжает говорить, а я стараюсь издавать как можно меньше звуков. Окурок выскальзывает из пальцев и, если не считать боли в желудке и вкуса желчи во рту, мне становится хорошо, я бы даже сказала, легко.
— Ещё будешь? — Ирка смыла воду и подошла ко мне.
— Я постою, а ты кури, если хочешь, — голова окончательно прояснилась. — Сейчас бы чайку.
Умывшись и почистив зубы, я снова готова выйти в народ.
Чай решили накрывать в классе девчонок. Оказывается, не все ушли на дискач. Лёнка, Надюшка и Тамарочка, Светлана и Анька с Николавной сидят и сплетничают. Мы заходим и, на миг умолкнув, они продолжают. Телевизор негромко концертирует, свет горит на полную. Ну чисто домашний уют.
— Ну что, девчоночки, — щебечет Тамарочка, — давайте накрывать потихоньку. Танцульки скоро закончатся, и ребята придут на сладкое.
Мне лениво помогать, и усевшись со Светой на диванчик у стены, кладу голову ей на колени. Две подружки, Большая и Маленькая Светы, сейчас почему — то врозь. Маленькая — тотальница, она окончательно ослепла ещё в средних классах. Отслойка сетчатки. Все, у кого отслойка, рано или поздно теряют зрение. Когда — нибудь наступит и мой черёд.
— Свет, а почему ты пошла на массажиста?
— Мне нравится массаж.
— Но ты ведь могла и в университет поступить, ты вообще могла стать кем угодно! Почему именно туда? Разве мозгами работать не лучше?
Она тихо смеется:
— Это реальная профессия. Я и по окончании училища могу поступить куда угодно. Зато у меня будет специальность, в которой многие незрячие уже смогли себя зарекомендовать. А ты думала на кого я пойду?
— Мне всегда казалось, что из тебя получится хороший преподаватель. Ты же школу с серебряной медалью закончила.
— Да что она значит, эта медаль. Ты вообще представляешь, какого качества знания нам здесь дают? Не понимаешь, что наши пятёрки имеют чисто символическое значение?
— Так, ребята, с одной стороны три H, а с другой — два H. Сколько в ответе будет H? — я подражаю голосу старой химички. — А кто — нибудь выкрикнет: — Шесть! — Химичка мягко предлагает ещё подумать, и умная я отвечаю: — Пять H. — Правильно, Мариночка, и тебе в журнал пять.
Мы дружно смеёмся.
— Вот об этом и речь, — тихо говорит Светланка. — Там всё по — другому. И мы никак не были к этому готовы.
— Ты о чём? Скажи, чтобы мы были готовы!
— Трудно вот так взять и обо всём рассказать в нескольких предложениях. Ну вот, например, просить о помощи.
— А что тут сложного? — не понимаю я.
— Здесь нам никогда не приходилось ни о чём просить. Всё происходило само собой. Я не вижу — и всегда есть кому меня проводить. Андрюха роняет грифель — и сразу находится кто — то, кто может его поднять. Если же мне надо в спальню или в столовую, я и сама могу дойти, никто не станет хватать меня за руки и толкать во всех направлениях сразу, пытаясь куда — нибудь посадить, чтобы не мешалась. Там же обычные люди не знают, как вести себя со слепыми. К тебе относятся по большей части как к умственно отсталой, часто жалеют, и это ещё хуже. Не знаешь, к кому обратиться, просишь о помощи в никуда, в ответ — тишина. Ты знаешь, куда и зачем идёшь, а тебя хватают и толкают, врезают лбом в косяки, и думают, что оказывают тебе неоценимую услугу. Здесь мы всегда стеснялись брать трость в руки, нас никто не учил передвигаться самостоятельно, а в реальном мире без неё никуда. Ты вообще понимаешь, о чём я?
— Не очень. Но почему, кроме тебя, об этом никто больше не говорит? Почему тот же Серж и Аня говорят лишь о том, что главное — не ссылаться на инвалидность и вести себя как другие?
— Это тоже важно. Только как бы ты себя ни вела, для других ты всегда будешь инвалидом. Недочеловеком. Я пошла на массаж ещё и поэтому. Там много наших.
Это слабость или проявление ума со Светкиной стороны? 
— Почему же, — спрашиваю, — в школе нас не готовят к этому? Ведь все  дурацкие разговоры о том, как нам будет трудно, заканчиваются лозунгом «Надо лучше учиться!»
— А кому здесь учить? Преподаватель ориентировки зрячая тётка, она в принципе не может понять, с чем сталкивается настоящий слепой. Нас не учат готовить, что реально понадобится в будущем, а учат шить по плану юбки, жилетки и платья, чего мы делать никогда не будем.
Я вспомнила уроки труда и трудовичку, не допускающую нас к советских времён швейным машинкам — вдруг испортим. И продолжила список:
— Но мы можем рассказать о волне! Ты помнишь? Географичка Фейбол на каждом уроке была готова рассказывать о том, какой длины волна до того, как человек зашёл в церковь, и какая после того, как он оттуда выходит. Длинная такая аурная волна, волочащаяся по асфальту! И к тому ж у нас замечательный хор — этот навык тебе успел пригодиться?
— Вообще никак, — рассмеялась Света.
— Хватит там шушукаться! — нас зовут к общему столу.
Многие уже собрались, несколько чайников закипело в разных классах, их принесли и составили на одной парте.
— О чём вы так увлечённо болтали?
— Об ужасах интернатской жизни, — страшным голосом отвечаю я.
— Прекрасная жизнь! — не понимает темы Анька. — Возвращаешься как в родной дом!
Мне невесело.
— Анют, а тебе не кажется, что есть в этом что — то неправильное? Дом есть дом, а школа — это место, где дают знания. Не стоит объединять два различных по своему предназначению понятия.
— А что в этом плохого? Здесь наши мамы! — она обнимает Галин Николаевну и чмокает её в щёку. — С которыми всегда можно поговорить.
— А ты не думаешь, что теплота и доверие к ним идут за счёт этих же чувств к настоящим родителям?
Глупый спор, зачем я его продолжаю? Но остановиться уже не могу, начинаю говорить запальчиво, слишком серьёзная тема для новогоднего вечера, для такого собеседника, как Анна. Когда я сама ещё не во всём разобралась, ещё не сформулировала собственные выводы и мнение. «Замолчи, Маринка!» — твердит рассуждающая часть моего я. А язык болтает о своём:
— Насколько доверительные отношения у тебя с родителями? — «Некорректный вопрос», — жужжит подсознание. — Как много у тебя друзей вне стен шараги? — «Ну вот уже на жаргон перешла, завязывай!»
Анька замялась. А Николавна неожиданно выкрикнула:
— Я тоже проучилась в интернате, и это лучшее время в моей жизни! Ни о чём не жалею! А ты, Марина, просто не сталкивалась с тем миром, тебе ещё не стучали по лбу. Вот посмотришь, похлебаешь и сама вернёшься сюда! И поблагодаришь и Марину Гавриловну и Владимира Викторовича, и поймёшь, что так хорошо. Как здесь, к тебе ещё нигде не относились и не будут относиться!
— А почему? Почему здесь ко мне хорошо относятся? Потому ли, что я хороший человек или только здесь самые лучшие, самые умные люди? Люди везде! И они все разные! Мир огромен! И зачем врастать в единственное место? Наши выпускники — я сейчас имею в виду не только здесь собравшихся — могут самореализоваться только в замкнутом пространстве школы. Это ужасно грустно! От самого человека должно зависеть быть счастливым и свободным, а не от места!
— Ты… Пригрели змею. Ты просто неблагодарная! — в сердцах выдавила Николавна и вышла, печатая шаг и хлопнув дверью.
Никто не ожидал от неё такого сильного всплеска эмоций, и класс на время погрузился в тишину.
— А Маринка металл отплясывала! — нарушила тяжёлую атмосферу затянувшегося молчания уже жующая Иринка.
Я чуть не бросилась к ней на шею — расплакаться с благодарностью.
— Да уж, — подхватил Децел, — башкой потрясёшь, и мозги потом неделю в норму приходят!
— Ой, а как Белый под конец подпрыгнул и брякнулся! Видели?
Видимо, это случилось уже без меня. Вот и отпраздновали! Говорят: как встретишь Новый год, так его и проведёшь. Ничего не скажешь, интересное времечко меня ожидает. И абсолютно не важно, что отмечаем мы этот праздник не в ночь с тридцать первого на первое.
 
*****

Мы вышли, как обычно после празднования, с утречка пораньше. Моя первая электричка в восемь сорок, и до неё уйма времени. Прощаемся на Ярике с теми, кому в метро или на другие вокзалы, и в одиночестве я тащусь на Казанский. Покупаю хот — дог, не спеша съедаю, растягивая удовольствие. Сажусь в тёплый и не грёмячий вагон одной из первых пассажиров.
В чём я была не права? Почему Галин Николавна так взбесилась? Почему никто не поддержал интересную тему? Не верю, что выпускникам нечего было сказать. Тогда почему? Хотя бы даже на стороне Николавны, но объяснили бы мне, глупой, как и в чём я не права. Жизнь покажет — это слишком нескоро. Этого как раз можно прождать всю жизнь — и не понять ничего. Бессонная ночь даёт о себе знать, и стоит заурчать моторам, как я задрёмываю. Вагон начинает покачивать: тук, тук. Тук, тук. «Маленькая глупенькая девочка!» — шепчет голос Р.А. — «Тебе ещё пару годков поучиться. Хорошего человека обидела». Тук, тук. Тук, тук. «Ай — яй — яй, Мариночка, как много ещё предстоит узнать, сколько придётся плакать». Я ещё сплю, но чувство стыда за свою запальчивость и глупость уже мучает меня. Просыпаюсь и остаток пути бездумно слагаю строчки, всё ещё не понимая умом, но вполне ощущая, что была неправа.
Я точно знаю — в жизни будет
Путь мой бесконечно труден.
Но также знаю — всё стерплю.
И поблагодарю.

Если Вы разделяете деятельность ЛМО "Мир творчества, поддержите наш проект!
Благодаря Вашей помощи, мы воплотим в жизнь мечты ещё многих талантливых авторов! В записи нет меток.

Похожие записи


Комментарии:

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

top